В данной статье делается попытка обзора тех изменений, которые затронули историческую науку КНР на предмет исторической действительности, имеющей отношение к пограничным проблемам в истории Китая, на примере взаимоотношений маньчжурской династии Цин с Джунгарским ханством в XVIII веке.

Следует отметить, что еще в ХХ в. в китайской историографии вышло значительное количество трудов по истории северных и западных приграничных регионов Китая, и, в частности, Джунгарии. Современный американский востоковед Питер Пердю даже подчеркнул, что, поскольку Тибет, Монголия и Синьцзян вместе взятые, на данный момент составляют всего лишь 3,6 % населения КНР, то издание книг на душу населения получается намного выше, чем по истории любого другого региона Китая [1, с. 508]. По подсчетам китайских историографов в период с 1900 по 1988 гг. по данной тематике было издано 8031 статья, а также 7500 книг и статей по истории династии Цин, во время которой и произошло завоевание этих стран [2].

По мнению советских востоковедов, в 1970 – 1980 гг. историческая наука КНР действовала так, что «факты, связанные с созданием и укреплением Джунгарского ханства, либо замалчивались китайскими историками, либо объявлялись «бесстыдной ложью советских ревизионистов» [3, с. 45]. Б.П. Гуревич и В.А. Моисеев прямо указывали на то, что история этого региона в китайской науке имеет политическое звучание: «Важным исходным «аргументом» в вопросе об истории русско-китайского территориального разграничения в Центральной Азии для руководства КНР служит попытка представить Джунгарское ханство органической частью Китая и, следовательно, сделать Цинскую империю его «правонаследницей» [3, с. 45].

 Интересным представляется взгляд Питера Пердю, который полагает, что цинские, гоминьдановские, тайваньские и «коммунистические» ученые применяли схожие подходы, и считает, что современная китайская историография по истории Джунгарского ханства является прямой наследницей традиционной имперской историографии: для них всех характерен ханьский национализм и идея «единства». Он указывает, что китайские историки видят в победе императора Цяньлуна естественный процесс инкорпорации «наших (т.е. китайских – Д. К.) монголов» в единое государство, рассматривают Синьцзян как исконно китайскую территорию и отрицают существование распространенных антицинских настроений среди монголов, рассматривая джунгаров как обычных мятежников. Впрочем, вышеупомянутый Пердю считает, что также в рамках своих единых концепций развивались советская и современная монгольская историографии. Например, советские авторы называют Цин агрессивной империей и выискивают признаки классовой борьбы в сопротивлении, оказанном соседними народами экспансии феодального Цинского Китая. По мнению Пердю, «русские ученые кажутся более марксистами, а китайцы более националистами. Однако русские авторы не провозглашают, что Сибирь «всегда принадлежала» России. А современные монгольские ученые утверждают о сущностном единстве монгольских народов с ранних времен, тем самым, преуменьшая их реальную спорность» [1, с. 509].

После 1927 г. в Китае утвердилась гоминьдановская историография, в которой идейной базой было конфуцианство, подновленное различными западными идеалистическим теориями и взглядами идеологов китайской реакции. Характерными образцами подобной литературы стали книга Чан Кайши «Судьбы Китая», работа Цзян Тифу по истории отношений Китая и России и им подобные. Работам этого направления свойственно стремление идеализировать национальные институты и традиционные идеи [4, с. 5-6].

Гоминьдановские историки, работавшие в период обострения антиимпериалистической борьбы китайского народа, стали подходить к истории взаимоотношений Китая с соседними странами и народами с позиции великоханьского шовинизма, обосновывать притязания на земли соседних народов, которые они называли «утраченными территориями», включив их в земли, Китаю никогда не принадлежавшие (см. Су Яньцунь. Чжунго цзинцзе бяньцянь Даши као (Общая тенденция изменения границ Китая). Шанхай, 1916; Хуа Циюнь. Чжунго бяньцзянь (Границы Китая). Нанкин, 1933; Хун Дичэнь. Синьцзян ши ди даган (Очерки истории и географии Синьцзяна). Б.М., 1936). С этих позиций они подходили и к истории Джунгарского ханства.

Современных тайваньских авторов, как и гоминьдановских, история независимых в прошлом государств Центральной Азии, в том числе и Джунгарского ханства, интересует в основном в плане обоснования претензий на изменение существующих границ (см. Ли Футун. Бяньцзян лиши (История границ). Тайбэй, 1962). И потому на Тайване по-прежнему широко используют работы старых гоминьдановских авторов, например Се Биня и Су Яньцуня (см. Се Бинь. Гофан юй вайцзяо (Национальная оборона и дипломатия). Тайбэй, 1967; Су Яньцунь. Чжунго цзинцзе бяньцянь даши као (Общая тенденция изменения границ Китая). Шанхай, 1916).

В 60-е гг. ХХ в. на Тайване была издана серия из 30 исторических сочинений под общим названием «Чжунго бяньцзян цуншу» («Собрание книг о границах Китая»). В нее вошли: «Мэнгу юмуцзи», «Циньдин Синьцзян шилюэ», «Синьцзян тучжи», «Сиюй цзунчжи» и другие источники» [5, с. 13].

Начиная с 60-х гг. ХХ века, в КНР появляется целый ряд статей и книг по истории русско-китайских, цинско-джунгарских отношений. Как отмечает С.Л. Тихвинский, то в китайской историографии о русско-китайских отношениях одним из исходных являлся тезис о том, что юрисдикция Китая в период правления династии Цин распространялась-де на территории, входящие в ХХ в. в состав Советского Союза, а именно на Дальний Восток и Приморье. Этот тезис обосновывался в Пекине утверждениями о том, что маньчжуры еще до завоевания ими Китая в 60 – 80-х годах XVII в. якобы осуществляли суверенитет над проживавшими здесь народностями и племенами. Исходя из этой антиисторической концепции, содержавшейся в официальном Заявлении МИДа КНР от 8 октября 1969 г. (Заявление МИДа КНР от 8 октября 1969 г. // Жэньминь жибао, 9. Х. 1969), в котором заявлялось о существовании «единой китайской нации», якобы сложившейся еще 2000 лет тому назад и включавшей все народы, с которыми когда-либо в той или иной ситуации соприкасался рабовладельческий и феодальный Китай, - гуннов, тюрков, уйгуров, киданей, чжурчжэней, тангутов, тибетцев, монголов, маньчжуров и др., - китайские историки твердили на тот момент об «исторической принадлежности Китаю» значительной части территории Советского Союза и всей территории Монгольской Народной Республики. Однако, до 1980 г. из всей этой литературы, известной советскому китаеведению, единственным исключением являлась статья китайского историка Сунь Цзэминя «Чули лиши шан миньцзу гуаньси ды цзигэ чжунъяо цжуньцэ. Ду Фань Вэньлань «Чжунго лиши шан ды миньцзу доучжэн юй жунхэ»» (О некоторых основных принципах подхода к отношениям между национальностями в историческом плане. Перечитывая статью Фань Вэньланя «Борьба и слияние национальностей в истории Китая» // «Лиши яньцзю», 1980, №5, с. 37–46), в которой ставился под сомнение тезис о том, что Китай-де издревле был единым, многонациональным государством [6, с.10-11].

Действительно, та тенденция, по которой происходило некое изменение исторической действительности в науке КНР за этот период характерна также и по отношению к казахской истории. Примером может служить статья Су Бэйхая  в «Синьцзян дасюэ сюэбао». 1983 № 1, основной смысл которой состоял в том, чтобы поведать о том, что якобы «Младший казахский жуз подвергся агрессии со стороны царской России, а также о борьбе и сопротивлении царской России». Все эти действия китайского историка имели целью попытаться доказать, что казахи всегда жили на территории Китая, и что они, как отмечает автор, «братская национальность нашей страны» (то есть Китая) и входили в состав Китая. Однако в Китае существовало много империй, каждая из которых имела свои территориальные пределы. Насколько известно из самих же китайских династийных хроник, народы – предшественники казахов никогда не входили в состав какой-либо китайской империи в древности и в средневековье [7, с. 156-157]. В статье говорилось о внешней опасности для казахского народа со стороны джунгаров и борьбе казахов против них, факторе, имевшем очень серьезное значение в истории присоединения Казахстана к России. Но территория Джунгарского ханства объявлялась китайской, и отрицался факт существования самостоятельного Джунгарского государства и, уж конечно, оказалось забытым завоевание в 1758 г. Цинами этого государства и жесточайшая расправа с сотнями тысяч людей, проживавших на его территории. По мнению, Су Бэйхая, Джунгария и Монголия были «объединены» династией Цин, а национально-освободительная движение ойратов во главе с Амурсаной называлось «мятежом». Вот уж «объединение» с уничтожением почти целого народа. Далее Су Бэйхай разглагольствуя о жестокостях царской России в отношении казахов джунгарам, китайский автор умышленно замалчивает трагическую судьбу джунгарского народа [7, с. 158].

После образования КНР некоторые китайские историки пытались подходить в своих работах к истории взаимоотношений Китая с сопредельными народами с позиции марксизма-ленинизма, стремились оценить внешнюю политику китайских империй и борьбу соседних народов за свою самостоятельность. Это сказывалось и на их позиции в отношении Джунгарского ханства. Так, в коллективном труде историков КНР «Очерки истории Китая», опубликованном в середине 50-х годов, вопрос о суверенитете Джунгарского ханства не подвергался ни малейшему сомнению, а завоевание его маньчжурами определялось как агрессия. При этом подчеркивалось, что «эта победа была одержана путем самого безжалостного, почти поголовного истребления населения Джунгара» (Цит. см. Шан Юэ. Очерки истории Китая (с древности до «опиумных» войн). М., 1959. С. 549)

Однако часть историков продолжала работать в духе сложившейся в предшествующий период национал-шовинистической традиции, как именовали ее советские ученые. Так, в 1953 г. вышла в свет книга Лю Пэйхуа, к которой была приложена карта под названием «Китайские территории, отторгнутые империалистами». К числу таких якобы «отторгнутых» территорий были отнесены МНР, Корея, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Бирма, Таиланд и др. (см. Лю Пэйхуа. Чжунго цзиньдай цзяньши (Краткая история современного Китая). Пекин, 1953). Но эта концепция в 50-е годы не была превалирующей.

В 70-х годах в исторических кругах КНР сложилась концепция «единой китайской нации», «единой родины» всех современных национальных меньшинств Китая со времени эпохи Хань. Эта концепция в исторической науке КНР быстро стала определяющей и получает дальнейшее разитие. (См. Си Цзефань. Гуаньюй вого лиши шан ды миньцзу гуаньси вэньти (К вопросу о национальных связях в истории нашей страны) // Бэйфан лунцун. 1982, № 2; Чжао Юнчунь. Гуаньюй чули чжунго лиши шан миньцзу чжэнцюань чжицзянь гуаньси ды цзидянь каньфа (О некоторых взглядах на связи между национальными режимами в истории Китая) // Сыпин шиюань сюэбао. 1981, № 4). Согласно этой концепции все народы, исторически соседствовавшие с Китаем, были включены в рамки китайских империй как их «неотъемлемая» часть. Естественно, что эта концепция отрицала суверенитет Джунгарского ханства, а борьбу ойратов за свою самостоятельность сторонники концепции стали рассматривать как «мятеж», направленный на «раскол родины». Все правители ойратов (Эрдэни-Батур-хунтайджи, Галдан-Бошокту-хан, Цэван-Рабдан, Галдан-Цэрен, Амурсана), отстаивавшие самостоятельность своего государства, были объявлены «предателями своей родины».

Некоторые изменения политического курса руководства КНР с конца 70-х годов в отношении национальных меньшинств, в частности научная несостоятельность концепции «единой китайской нации», ущемлявшей чувство национального достоинства народов, видимо, и обусловили другой подход китайских ученых к истории взаимоотношений Китая с соседними народами. По-прежнему включая их в границы китайских империй, они, однако, стали признавать отдельные факты освободительной борьбы народов против феодальных властителей Китая. Это особенно хорошо заметно на примере переоценки деятельности некоторых правителей Джунгарского ханства. Так, оставив неизменной оценку Галдан-Бошокту-хана (1671 – 1697), посвятившего свою жизнь делу объединения монголоязычных народов в борьбе с династией Цин, китайские историки стали противопоставлять ему Цэван-Рабдана, который якобы возглавлял народ Джунгарии в борьбе за «усмирение мятежа» Галдана (см. Ча Цзя-и, Фань Юй-мэй. Цэванъалабудань гунго пиншу (О заслугах и промахах Цэван-Рабдана) // Миньцзу яньцзю. 1980, № 2. С. 23), хотя на самом деле известно, что Цэван-Рабдан не поддержал войска империи. И авторы статьи, которая называется «О заслугах и промахах Цэван-Рабдана» пишут: «Из-за того, что возникли войны с цинским правительством, в прошлом историки в своих статьях и трудах относительно Джунгарии единодушно считали его (т.е. Цэван-Рабдана) представителем реакционной знати, давали ему полностью отрицательную оценку. Однако, не только нельзя считать Цэван-Рабдана полностью отрицательным, но и надо дать ему положительную оценку» (См. Ча Цзя-и, Фань Юй-мэй. Цэванъалабудань гунго пиншу (О заслугах и промахах Цэван-Рабдана) // Миньцзу яньцзю. 1980, № 2. С. 23).

Историк Ма Маньли снимает обвинения в «сговоре» с Россией с правителя Джунгарского ханства Батур-хунтайджи (1635-1653) и утверждает, что жизнь этого правителя проходила в «трудной борьбе за единение Джунгарии, за спокойствие и сплоченность, за противодействие русской агрессии в Джунгарии. Он является выдающимся вождем национальных меньшинств в истории Китая» (Ма Маньли. Батуэр хунтайцзи юй эго (Батур-хунтайджи и Россия) // Миньцзу яньцзю. 1980, № 4, С. 31). В таком же духе написана статья и о другом правителе Джунгарского ханства, Галдан-Цэрене, который стал ханом после своего отца Цэван-Рабдана. (См. Ча Цзяи. Цзянь лунь хээрданьцэлин (Коротко о Галдан-Цэрене) // Миньцзу яньцзю. 1981, № 3).

В 1985 г. в Китае вышла книга «Краткий исторический очерк джунгар», которая является первым обобщающим трудом в Китае по истории ойратов.(см. Чжунъхээр шилюэ (Краткий исторический очерк джунгар). Пекин, 1985). Его авторы затрагивают широкий диапазон вопросов, связанных с историей ойратов, однако борьбу ойратских правителей за создание Джунгарского ханства они называют лишь «тенденцией к объединению» (См. Там же. С. 40); термин «ханство», обозначающий самостоятельное государство, в книге ни разу не употребляется, а вместо него используется понятие «национальный режим», «непосредственное подчинение группировке джунгарской знати ойратских племен» (См. Там же. С.66, 210) и т.д. Надо отметить, что, несмотря на названные недостатки, книга является важной вехой на пути исследования истории ойратов, так как она содержит богатый фактический материал, который зачастую противоречит самой концепции. Примерно то же можно сказать и об изданной в 1986 г. книге Ду Жункуня и Бай Цуйциня «Исследования по истории западных монголов». Ее авторы принимали участие и в написании названной выше коллективной монографии, а во второй книге они исследовали историю ойратов в эпохи Юань и Мин (Ду Жункунь, Бай Цуйцинь. Си мэнгу ши яньцзю (Исследование по истории западных монголов). Урумчи, 1986, С. 1), отдельная глава посвящена общественной организации ойратов. К сожалению, материалы источников в ней лишь изложены, но не проанализированы» [5, с. 13].

В «Вопросах истории» за 1979 г. № 3 вышла совместная статья Б.П. Гуревича и В.А. Моисеева посвященной китайской историографии по теме взаимоотношений Цинского Китая и России с Джунгарским ханством [3]. Авторы данной статьи специально возвращаются к вопросу о нездоровом интересе китайских историков к судьбам Джунгарского ханства, который до этого немного освещался в советской историографии [8; 9;10]. Делалось это из-за активного муссирования в печати КНР в определенных политических целях, при котором извращалась политика России в отношении ойратского государства. По мнению авторов статьи: «Повышенный интерес к судьбам Джунгарского ханства объясняется попытками нынешнего руководства КНР, в соответствии с его великодержавно-гегемонистическими замыслами, представить сферу военно-политического влияния Цинской империи максимально широкой, простирающейся якобы далеко за пределы Джунгарии, Восточного Туркестана и Монголии, которые в свое время были силою оружия захвачены маньчжуро-китайскими завоевателями. Фальсифицируя с этой целью историю ойратского государства, его политический статус и взаимоотношения с цинским Китаем и Россией, китайские историки вступают зачастую в противоречия со своими прежними оценками, а главное – с фактами, содержащимися как в русских, так и в китайских источниках, а также в литературе. Они опровергают ныне положения и ряда советских исторических исследований, правомерность которых раньше у них не вызывала сомнений»[3, с. 43-44].

Авторы статьи подмечают, что в искажении истории взаимоотношений Китая и России с Джунгарским ханством ярко обнаруживается стремление великоханьских шовинистов превратить историческую науку КНР в орудие грубых манипуляций с общеизвестными фактами. Это необходимо пекинскому руководству для того, чтобы не только «обосновать» свои абсурдные территориальные притязания, но и оправдать великодержавный курс в отношении национальных меньшинств Китая.  Авторы пытались проанализировать причины такого отношения на конкретном материале – в том числе и используя газеты КНР. Так, «Жэньмин жибао» за 9 октября 1969 публикуя официальный «Документ МИД КНР» от 8 октября 1969 г., показывает «важный исходный «аргумент» в вопросе об истории русско-китайского территориального разграничения в Центральной Азии для руководства КНР попытка представить Джунгарское ханство органической частью Китая, и, следовательно, сделать Цинскую империю его «правонаследницей». Китайские авторы силятся доказать, что ойраты якобы издавна являлись одной из «народностей великого Китая», а в период династий Мин (1368 – 1644 гг.) и Цин (1644 – 1911 гг.) такого рода связи будто бы еще более укрепились и расширились. Авторы статьи приводят цитату сотрудников кабинета по изучению древней истории Монголии при Университете Внутренней Монголии: «Подлинные факты истории свидетельствуют, что джунгары… с древности имели кровные связи с китайской территорией и являлись составной частью Китая…Джунгары никогда не объединялись в независимое государство» (Цит «Лиши яньцзю», 1976 № 2. С. 102). Конечно, такого рода заявления далеки от истины.

Авторы статьи свое утверждение о независимом статусе Джунгарского ханства подкрепляли сведениями из русских архивных материалов, когда первый джунгарский хунтайджи Эрдэни-Батур в письме к царю Михаилу Федоровичу в феврале 1644 г. писал: «Оба мы над своими государствами государи» (Цит. «МИРМО. 1636-1654». М. 1974, с. 235).

Небезынтересным, являлось отмеченное авторами статьи тактика китайских историков. Например, Ши Юй-синь объявляет факты, связанные с созданием и укреплением Джунгарского ханства «бесстыдной ложью советских ревизионистов». (Цит. Ши Юй-синь. Отповедь клеветникам. // Лиши яньцзю, 1974, № 1) [3, с. 45].

Немаловажным примером независимости Джунгарского ханства являлись указания авторов статьи о том, что «ход джунгаро-цинских переговоров как в период правления Цэван-Рабдана, так и Галдан-Цэрена свидетельствует о том, что представители Джунгарского ханства выступали в качестве представителей суверенного и независимого государства. Французский миссионер-иезуит А. Гобиль в беседе с Лангом отмечал, что джунгарский посол, который вел переговоры с цинскими сановниками, «весьма гордо поступал, и что он никогда здешним министрам такой чести не показывал, когда они к нему приходили, чтобы их встретить или б проводить, также и никогда перед ними с места своего не вставал». (Цит. АВПР. Ф. Сношения России с Китаем. Оп. 5/1. д. 5. л. 46об). Принимая во внимание тот факт, что в Китае дипломатическому церемониалу всегда придавалось весьма большое значение, можно заключить, насколько высоко оценивали маньчжурские сановники роль ойратской державы. Следствием джунгаро-цинских переговоров 1734-1740 гг. явилось не только урегулирование противоречий между сторонами, но и признание маньчжурским двором де-факто и де-юре независимости и суверенности Джунгарского ханства» [3, с. 48]. К концу 70-х гг. ХХ века, китайские историки, решительно отрицая факт существования Джунгарского ханства как суверенного государства, вместе с тем пытались очернить борьбу ойратов против экспансии Цинской империи. Эта борьба объявлялась китайскими историками «реакционной» и «антипатриотической», несмотря на то, что ее вел народ, выступавший в защиту своей независимости, против угрозы, нависшей над всеми монголами [3, с. 48]. Авторы данной статьи, первыми в советском монголоведении указали о стремлении китайских историков к концу 70-х гг. ХХ века извратить политику России в джунгарском вопросе. Так, в статье было написано о появлении в 1975 г. на страницах «Вестника Пекинского университета» статьи Лян Сяо, в которой он объявлял Галдан-Бошокту-хана «национальным предателем», упрекал его в «тайном сговоре с царской Россией» и пр. (Цит. Лян Сяо. О борьбе Канси в защиту единства государства, против агрессии царской России // Вестник Пекинского университета, 1975 № 1). Другой китайский историк Цин Сы также отводил русскому государству зловещую роль в джунгаро-цинских отношениях во второй половине XVII века. Так, в статье опубликованной на страницах «Лиши яньцзю», он пишет даже о «непосредственном участии России в мятеже Галдана», о существовании русско-ойратского «военного союза» и т.п. (Цит. Цин Сы. Усмирение цинским правительством джунгарских племен и борьба по отпору агрессии царской России).

Характерно также в этой связи утверждение сотрудников кабинета по изучению древней истории Монголии при Университете Внутренней Монголии за 1976 г., которые, подытоживая военные успехи цинских войск в борьбе с Галданом, пишут: «Император Канси, решительно отстаивавший единство Цинской империи, быстро усмирил мятеж Галдана, нанеся тяжелый удар по агрессивным замыслам царской России» (Цит. Лиши яньцзю. 1976 № 2. С. 108) [3, с. 49].

Другой не менее важной новостью в этой статье послужило известие о том, что «Хэ Цю-тао, занимавшийся в частности, изучением джунгаро-цинских отношений, писал, что в действительности русские вовсе не имели намерений помогать Галдан-Бошокту-хану»  (Цит. Хэ Цю-тао. Шофан бэйчен. Пекин. 1877. цз. 4, л.5 об.). [3, с. 51-52]

Таким же грубым извращениям подверглись русско-ойратские отношения первой половины XVIII века у китайских историков к концу 70-х гг. ХХ века. Причем, как отмечали Б.П. Гуревич и В.А. Моисеев, в данном случае эти историки вступали в противоречие со своими собственными утверждениями. Они, с одной стороны, в конце 70-х. гг. ХХ в. продолжали как и ранее обвинять наследников Галдан-Бошокту-хана – Цэван-Рабдана и Галдан-Цэрена, а также возглавившего в 1756 г. освободительную борьбу ойратов князя Амурсану в «сговоре» русским правительством. Так, Цин Сы пишет: «Цинская династия длительное время вела ожесточенную борьбу с силами раскола. Предводители джунгарской аристократии – Галдан, Цэван-Рабдан, Амурсана…являлись представителями раскольнических сил. Поддерживаемые царской Россией, они устраивали мятежи в пограничных районах и разрушали единство государства. (Цит. Цин Сы…С. 110)». Это же говорится и о хунтайджи Галдан-Цэрене (Цин Сы. С. 111). А с другой стороны, на страницах журнала «Лиши яньцзю» сообщается о «захватнических» намерениях русского правительства в отношении территории собственно Джунгарии, к которой «агрессоры России» уже в первой половине XVIII в. «протянули свои дьявольские когти» (Цит. «Лиши яньцзю», 1976, № 2, С. 106) [3, с. 52].

Несмотря на имеющуюся тенденциозность в китайской историографии по истории северо-западных территорий КНР, в том числе истории Джунгарского ханства, все же следует отметить и положительные моменты в сфере ойратоведения у коллег из КНР за 1980-е гг. Одним из больших успехов является изданная в Синьцзян-Уйгурском Автономном районе КНР в 1987 г. специальная подборка документов «Цин шилу чжуньгээр шиляо чжайбянь». Ее составителем является Го Юньхуа, а сам труд являлся специальной подборкой документов из «Шилу» о джунгарах. Первый документ сборника датируется 1636 г., а последний – 1909 г. [11, с. 57-58].

Пердю отмечает, что одна из работ современной китайской историографии, касающейся цинско-джунгарских взаимоотношений, вышедшая в 1988 г., именуемая как «Краткая история династии Цин» - автор Дай И (Concise History of the Qing Dynasty. Dai Yi) является образцовой исторической работой Китайской Народной Республики за 1980-е гг. Тон его трактовки по завоеванию Центральной Евразии  указывается в его названии глав: «Объединение национальных меньшинств пограничного района и укрепление и развитие многонациональной империи»; «Цинское подавление влияния Галдана и объединение Северо-Западного региона»; «Русская агрессия против наших Северных и Западных границ и мобилизация национальностей на восстание Галданом»; «Агрессия царской России против Джунгарского района и джунгарская армия и народная антирусская борьба». Его трактовка полностью сосредотачивается на образовании единства, а не экспансии на эти территории.

Использование термина «объединение» (тун и), но никогда «завоевание» (чжэн цю) строго использовалось китайскими историками. Пердю также  отмечает антироссийский акцент Дая. В интерпретации Дая джунгарский народ любил свою территорию и оказывал сопротивление русской агрессии на нее. Они отклоняли попытки русских заманить их покориться Царю; Дай интерпретирует это как сопротивление «монголов нашей страны» против Русской агрессии. И Галдан и его враги, халхасцы противились атакам русских в 1670-е гг., однако реальный герой у Дай И – это Джебцзун-дамба Хутукта, который склонил халхасцев подчиниться императору Канси. Дай первоначально хвалит Галдана за то, что он сопротивлялся вторжению русских, но затем, Галдан повернулся против Цинов – Дай подчеркивает поддержку, которую оказали русские Галдану. Территория, которую защищали «монголы нашей страны» была в максимальной степени достигнутой только после завоеваний 1760-х гг. Дай пишет свою историю как неизбежную прогрессию, ведущей, в конечном счете, к границам середины  XVIII в. [1, с. 510].

Пердю развивает свою мысль и считает, что современные китайские ученые также проводят моральную оценку лиц, напоминая методы «похвалы и вины» историографии классического периода. Статья Ма Жу-хэна о «[реакционной] жизни Амурсаны» рассказывает историю о последнем принце Монголии, который бросил вызов цинскому правлению в степи. По мнению Ма, Амурсана имел «совершенно отрицательное историческое значение», потому что он расколол единство национальных меньшинств. Китайские историки, говорит Ма, должны опровергать российских и монгольских историков, которые восхваляют Амурсану за его сопротивление цинской агрессии. Ма предполагает, что почти все джунгары хотели заполучить мир, покорившись Цинам. Только «дикие амбиции» (е-синь) Амурсаны за личную власть принудили его поднять восстание. Как мы знаем, вся эта история намного сложнее. Сначала Амурсана обратился к Цинам за помощью, чтобы захватить власть у своих противников, а позже восстал, когда цинские правители преднамеренно ограничивали его усилия при объединении монголов.  Цинский император настаивал на военной кампании против Амурсаны, отклоняя предложения своих осторожных советников. Набор рекрутов цинами для этой кампании вызвал восстание среди восточных монголов. Даже если цинские войска быстро победили Амурсану, однако сама по себе военная борьба не могла легко ослабиться из-за его жажды к власти. 

Ма, точно также как и Дай, также преследует антирусскую тему. По мнению обеих, целями русских являлась недвусмысленная экспансия, с целью использовать Амурсану, для того, чтобы контролировать Джунгарию. Данная интерпретация – это очевидный намек на современные китайско-русские конфликты. Ма отмечает, что сибирские губернаторы следили за джунгар-монголами вплоть до 1750-х гг., но он описывает русских как со слишком активной агентурой. Они же, главным образом, наблюдали и ожидали, и не вмешивались непосредственно в джунгарские дела. Ма заключает, что «восстание Амурсаны не было военным восстанием, а было попыткой расколоть национальности, поддержанные русскими» (миньцзу фэньле паньлуань), и цитирует каноническое утверждение Мао Цзэ-дуна: «Наша страна – это большая и густонаселенная нация, состоящая из множества различных национальностей». Он продолжает: «Династия Цин была периодом, когда наша объединенная нация из множества национальностей становилась все более объединенной и развитой. Подавление Цяньлуном восстания Амурсаны продолжало те задачи Канси и Юнчжэна, которые защищали единство нации, и вело справедливую войну, для того, чтобы сопротивляться русской агрессии. Это сражение не только усиливало и развивало единство полинационального государства, но также и совпадало с требованиями единения каждой из национальностей, и их общим желанием противостоять расколу. Поэтому, победа в этой войне против восстания была неизбежной».

Эта интерпретация ясно показывает главные черты националистической историографии: веру в прогрессивную эволюцию посредством единения, моральная оценка исторических персонажей по стандарту известного единства, и предположение, неподвергающееся сомнению, что множество национальностей, составляющие современную китайскую нацию всегда показывало неразделенную лояльность императорским режимам» [1, с. 510-511].

Однако в начале XXI в. в некоторых исследовательских центрах исторической науки КНР, занимающейся историей джунгаров, произошли определенные изменения. К одному из таких центров можно причислить Университет Автономного района Внутренней Монголии, подтверждением чего является вышедший в 2002 г. коллективный труд «Мэнгу минцзу тунши» («Общая история монгольской нации») [Мэнгу 2002]. Например, в 4-м томе этого труда указывается, что «Цэван-Рабдан, с одной стороны ратовал за развитие экономики, а с другой стороны, прибегал к гибкой внешней политике (здесь и далее выделение мое. – Д. К.), тем самым, вынуждая Джунгарское ханство быстро восстанавливаться и усиливаться. После того, как его старший сын Галдан-Цэрен занял престол, он полностью придерживался внешней и внутренней политики Цэвана, позволив развитию Джунгарского ханства достигнуть своего пика» [12, с. 165].

В этой работе мы не найдем традиционной схемы «похвалы и вины», и в целом, на наш взгляд, исторические события того времени отражаются более объективно, нежели ранее.

Таким образом, мы можем констатировать, что некоторые представители современной китайской историографии (однако не все), исследующие историю Джунгарии, начинают признавать статус Джунгарского ханства как независимого государства XVIII века, что в свою очередь напрямую связано с темой пограничья.

Литература:

1.      Perdue P. C. China Marches West: the Qing conquest of Central Eurasia. – Cambridge – London, 2005.

2.      Лю Гэ, Хуан Сянь-ян. Сиюй шиди луньвэнь цзяляо соинь (Указатель материалов и статей по истории Западного края). – Урумчи, 1988.

3.      Гуревич Б.П., Моисеев В.А. Взаимоотношения Цинского Китая и России с Джунгарским ханством в XVII – XVIII вв. и китайская историография // Вопросы истории. – 1979. – № 3 – С. 43-55.

4.      Историческая наука в КНР // Историческая наука в КНР. Изд-е 2-е, переработанное и дополненное. М., 1981.

5.      Чернышев А.И. Общественное и государственное развитие ойратов в XVIII в. М., 1990.

6.      Тихвинский С.Л. Против фальсификации истории русско-китайских отношения //  Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М., 1982. – С. 3 – 17.

7.      Садвакасов Г.С., Шаленеков У.Х. Вопреки исторической правде // Проблемы Дальнего Востока. 1983. № 3 - 156 – 162.

8.      Гуревич Б.П. Великоханьский шовинизм и некоторые вопросы истории народов Центральной Азии в XVIII– XIX веках // Вопросы истории, 1974. № 9.

9.      Моисеев В.А. К вопросу об историческом статусе Джунгарского ханства // Общество и государство в Китае. Тезисы и доклады шестой научной конференции. Т. 1. М., 1975.

10.    Тихвинский С.Л. История Китая и современность. М., 1976.

11.    Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV – XIX вв. Алматы, 1994.

12.    Мэнгу минцзу тунши. Ди сы цзюань. (Общая история монгольской нации. Т.4.). – Хух-хото., 2002.

Назад

Последние статьи

Варламов А.Н. д.ф.н. ИГИиПМНС СО РАН Ранние этапы этногенеза эвенков (тунгусов)

Захарова Н.Е. ИГИиПМНС СО РАН Анализ образов языкового сознания индивидов, существующих в полилингвокультурной среде обитания (на материале основных терминов родства)

Дмитриева Л.В. к.куль.н. РГПУ им. А.И. Герцена, Санкт-Петербург Региональное и этническое самосознание в эпическом наследии сибирских народов (на примере бурятского эпоса «Аламжи Мэргэн» и якутского «Могучий Эр Соготох»)

Содержание последнего номера

Редколлегия

Главный редактор:
Варламова Г.И.
Зам. главного редактора:
Захарова А.Е.
Редационный совет:
Андреева Т.Е.
Курилов Г.Н.
Прокопьева П.Е.
Курилова С.Н.
Варламов А.Н.