В постсоветской исторической науке (и особенно в сибиреведении и североведении) в качестве одного из ключевых концептов утвердился фронтир. Понятие было разработано в англоязычных исследованиях, реконструирующих историю европейской колонизации, прежде всего историю освоения североамериканских территорий. В отечественной гуманитаристике популяризация фронтирного дискурса сопряжена с преодолением методологического кризиса в постсоветской науке и со становлением нового исторического ви́дения, в связи с чем с 1990-х гг. употребление термина фронтир превратилось в маркер специфически понимаемой новизны исторического исследования. Фронтирная концепция, ориентированная в целом на историко-антропологическую парадигму, вносит серьёзные поправки в методологию традиционного сибиреведения, основанную на макроисторических принципах и категориях имперского и советского генеза. Именно по этой причине фронтир пока не может быть назван органичным для «традиционной» исторической науки понятием, хотя в некоторых своих положениях фронтирная концепция наследует модернизационной парадигме.

Концепция фронтира оценивается нередко как «точка роста» постсоветской историографии и в глазах историка может выглядеть даже как некое обетование нетривиальной интерпретации обширного сибиреведческого материала. При этом однозначного решения вопроса о её применимости к нему на сегодняшний день не существует. Ряд современных авторов считают наложение американской концепции на российскую историю продуктивным исследовательским ходом, помогающим глубже изучить перипетии русского освоения Сибири, Дикого Поля, Камчатки, Русской Америки и Дальнего Востока. Имеются опыты применения фронтирной концепции к смежным проблемным полям исторического сибиреведения – археологическому [1, с. 182–186] и филологическому [2, с. 20–26]. И всё же, несмотря на достаточно широкую представленность положительного отношения к концепции, есть основания для постановки вопроса о том, насколько полно освоены возможности этого нового исторического ви́дения в тематическом поле изучения Сибири.

Отечественные исследования, выполняемые сегодня в логике фронтирного подхода, реализуются преимущественно историками, тем самым преодолевающими собственную цеховую замкнутость и методологический «монизм» (наследство профессионального становления в советской академической системе). В этой связи вполне логичным выглядит то обстоятельство, что фронтир тематизируется почти исключительно на историческом прошлом, без содержательного анализа «фронтирного шлейфа» в новейшей истории Сибири. Термин фронтир частотен в рассмотрении территориального расширения России XVI–XIX вв., но данная практика словоупотребления значительно менее представлена в текстах о ХХ в. и современности (исключением являются работы лишь нескольких современных авторов). Это существенно редуцирует интерпретативные возможности теории в их применении к актуальным историографическим сюжетам.

У концепции есть и авторитетные оппоненты. Представляется, что обе позиции останутся небесспорными до того момента, пока российский вариант теории фронтира не получит глубокой междисциплинарной разработки. Традиционный «узкоисторический» взгляд на фронтир по ряду причин обречён на ограниченные либо двусмысленные выводы. Ограниченность будет неизбежна при анализе исторических реализаций фронтира без выхода к реконструкции фронтирного паттерна, играющего роль существенного фактора дальнейшей пространственной эволюции «бывших» фронтирных регионов. В частности, сегодня в рамках теоретической географии, а также гуманитарной географии устанавливаются реально присутствующие в пространстве, хотя и невидимые глазу «устойчивые каркасы, инварианты, константы географической среды, её генетический код» [3, с. 83], – так бытие ландшафта просвечивает сквозь его сущее. Если до последней четверти XIX в. фронтир действительно может рассматриваться как «географический» феномен, определяемый физическим продвижением фронтирующих групп в пространстве, то он явно перестал быть «чисто географическим» явлением в реалиях века ХХ-го и тем более XXI-го.

К числу неотложных задач современного сибиреведения следует отнести систематическую разработку теории фронтира с точки зрения кооперации её диахронного и синхронного модусов. Их органичный синтез может быть осуществлён с привлечением концепции культурного ландшафта (переживающей сегодня, как и концепция фронтира, свой расцвет). Такая междисциплинарная мобилизация фронтирной теории особенно актуальна в ситуации продолжающейся регионализации и муниципализации страны.

«Фронтирный инструментарий» оттачивается, в частности, на такой востребованной в современном научном обиходе теме, как социальные исследования границ, трансграничности, приграничности (ибо термин фронтир и означает «специфически подвижную границу»), новых границ и так называемой новой европейской периферии. Что касается терминов трансгранчность и приграничнность, то на сегодняшний день не проведено их теоретическое различение, и они употребляются довольно неряшливо – как синонимы. Впрочем, уже предпринимаются попытки их аналитической дифференциации (приводится перечень современных приграничных российских регионов, которых автор насчитывает 47 – из 83 субъектов РФ, в том числе «старых» и «новых»; однако избранный подход идентификации трансграничности – в сетке административно-территориального деления – не может рассматриваться как адекватный в рамках нашей проблематики) [4, с. 48–53].

Парадигма фронтира выступает при этом неким кросс-историческим полем, позволяющим формулировать и решать далеко не «узкоисторические» проблемы. В данном поле активно изучаются культурантропологические и социологические вопросы этничности и территориальной идентичности приграничных (как правило, смешанных, или креолизированных) сообществ, факторы трансформации этничности, модели лояльности (например, так называемой фронтирной лояльности фронтирного сообщества русских старожилов Трёхречья), приграничного сотрудничества и конфронтации, образы границы, детерриториализация (обусловленная глобализацией) и ретерриториализация (в рамках процессов нового нациестроительства), так называемые «новые границы» (хрестоматийные примеры – «разделённый город» Нарва/Ивангород, «двойной город» Святогорск/Иматра), «восточноевропейское» и «новое российское пограничье» и «приграничье», дискурсивное воспроизводство границ, культурная политика социальной памяти в приграничье; наконец, специально изучается граничный дискурс как методологический инструмент анализа постмодерных трансформаций. Методология применяется различная, ибо анализ трансграничности – широкое междисциплинарное поле.

Актуализация социальных исследований границ связана с геополитическими преобразованиями в Евразии, где в последние десятилетия происходит открытие старых границ и возникновение новых. Регулярно практикуются исследования российско-балтийского (эстонского, финского) приграничья; реализованы проекты по изучению российско-кавказского, -монгольского) и -абхазского приграничья (ЦНСИ, университет Йоэнсуу, МИОН и др.); имеется опыт изучения российско-китайской границы (в частности, в аспекте формирования «евразиорегионов», постулируемых по аналогии с «еврорегионами»), исследуется российско-украинское и российско-белорусское приграничье, в последние годы активизируются исследования приграничья в Азиатско-Тихоокеанском регионе, причём зачастую они выполняются непосредственно в логике фронтирной теории.

Характерно, что начало данной линии исследований ЦНСИ было положено в 1998 г. семинаром «Кочующие границы», а в 1999–2001 гг. работа была продолжена в рамках конкретно сформулированной темы «Люди фронтира (frontier people): сету и казаки». Но вскоре наметилось разделение труда: «чистым» фронтиром занимаются большей частью историки, а приграничными и трансграничными исследованиями – антропологи и социологи. Следует отметить также «возвратный» характер данной тематики: известно, что в XIX–XX вв. отечественные историки плодотворно разрабатывали пространственные (в том числе геополитические) аспекты колонизации в рамках факторного анализа исторического процесса (точнее, многофакторного метода). Однако после 1917 г. «буржуазный географический детерминизм» был признан ущербным, и советская монометодология фетишизировала единственный – политэкономический – фактор исторического развития. Многофакторный подход был реабилитирован (вкупе с компаративистским методом) только в перестроечные годы. Незавершенная монография А.Д. Агеева о фронтире (исследователь умер в 2002 г.) произвела впечатление свежего взгляда не в последнюю очередь благодаря использованию компаративного метода и многофакторного подхода, долгое время пребывавших в статусе нон-грата [6]. Это был один из первых выходов за пределы традиционной социально-экономической истории, а такие выходы даются современным отечественным историкам, воспитанным в цеховых традициях советской макроистории, не без труда.

Одним из наиболее значительных опытов реализации фронтирного подхода является действующий с 1999 г. проект двуязычной цифровой коллекции «Meetings of Frontiers» («Встреча на границах»), призванный способствовать интегрированию и операционализации библиотечных и архивных ресурсов по истории освоения Америки и России.

Итак, употребление термина фронтир является в последние два десятилетия своеобразным маркером обновления отечественной исторической методологии и в целом трансформации гуманитарного мышления. Фронтирная концепция конструируется путём взаимного наложения методологий имперского нарратива, новой истории империй, постколониальных, ориенталистских, компаративистских и трансграничных исследований, локальной истории, а также возрождённой исторической географии (мы перечислили только наиболее близкие предметно-тематические поля). При этом, конечно, речь идёт не о простой смене декораций в интеллектуальном интерьере постсоветской гуманитаристики. Парадигма фронтира располагает значительными ресурсами не только для осмысления исторического прошлого, но и для понимания настоящего. Однако в какой степени этот потенциал концепции реализуется – остаётся пока вопросом.

Современная востребованность понятия фронтир оборотной стороной имеет недостаточность его концептуализации: у большинства авторов фронтир как нечто самоочевидное вообще не определяется либо определяется не вполне понятийно. Наиболее содержательными определениями пока остаются контекстуальные, выявляющие содержание понятия через установление «региональных разновидностей» феномена. Исключением являются работы А.Д. Агеева, в целом значительно более фундированные теоретически, чем многие современные исторические исследования «подвижной границы». В трактовке основателя» теории Ф.Дж. Тёрнера фронтир – это процесс непрекращающейся экспансии, это «внешний край волны» продвижения поселенцев на Запад, это «место контакта дикости и цивилизации», причём результатом контакта является формирование в тигле фронтира новой общности – «американского народа смешанного национального состава» [5, с. 14, 28]. Сам автор признаёт, что фронтир – «гибкий термин», и избавляет себя от необходимости дефинировать понятие ссылкой на то, что для его целей и не требуется чёткое определение. Основные характеристики фронтира Тёрнер описал на материале пограничной области Массачусетса – первого фронтира на территории Северной Америки и «прототипа» всех позднейших фронтиров.

В русскоязычных исследованиях эквивалентами заимствованного термина фронтир являются рубеж и порубежье; есть даже попытки связывать феномен «отечественного фронтира» исключительно с русскими номинациями, оставляя само понятие фронтир американской историографии. Согласно рабочему определению, сформулированному А.Д. Агеевым (в соответствии с данными энциклопедий, а также согласно контекстуальным определениям в исследовательских дискурсах), фронтир – это «передовая черта поселений на американском Западе, где жизнедеятельность и поведение людей испытывают громадное влияние новой природной и социальной среды» [6]. Фискальные органы США в 1790 г. определили фронтир как местность с плотностью не менее двух и не более шести постоянных (белых!) жителей на квадратную милю [5, с. 14]. Такой фронтир устанавливался официально. Интересно, как была бы идентифицирована американскими шерифами сибирская ситуация: известно, что в 1858 г. в Томской губернии плотность населения на одну квадратную версту составляла 0,82 чел. «без городов» и 0,89 чел. «с городами»; в Кузнецком округе – 1,04 и 1,06 чел. соответственно [7, с. LX]. В целом по Сибири, по данным переписи 1898 г., на одну квадратную версту приходилось 0,5 чел. [8, с. 80]. Однако статистический подход к определению фронтира представляется сегодня наименее адекватным.

Очевидно, что приведёнными толкованиями понятие фронтир, в общем-то, не проясняется. Его контекстуальные определения (значительно более частые, нежели попытки дефиниций) ставят перед исследователями вопрос о том, в каком именно научном конетексте должно разрабатываться его содержание: «Фронтир – понятие географическое, экономическое, социальное, правовое, но также и политическое» [6]. Далеко не случайно, что в приведённом перечне аспектов буквальное значение слова («политическая, государственная граница») фигурирует последним. Большинство существующих определений фронтира обнаруживает значительную степень метафоризации (уже тёрнеровское определение понятия было не чем иным как «метафорой»). Встречаются такие, например, попытки уточнения понятия: фронтир – неполная освоенность территории. При этом под освоением понимается «целенаправленный процесс формирования эффективной и устойчивой социальной среды (производственной и социальной инфраструктуры, стабильной структуры трудовых ресурсов и оседлого населения) в ранее необжитых районах», т. е. освоить – значит «устойчиво обжить». Вряд ли это можно считать уточнением, потому что здесь не выработаны критериальные характеристики освоенности/неосвоенности.

При современной постановке исследовательских проблем в области сибиреведения фронтир далеко не ограничивается значением территориальный локус (территория и пространство рассматриваются в теоретической географии как совершенно различные категории). В том или ином природном ландшафте вообще нельзя усмотреть никакой особой предназначенности «быть фронтирным». Куда существеннее оказываются социокультурные и символические детерминанты феномена. Сложность природы фронтира побуждает исследователей проводить различие между областями «фактической географии» и «географии символической» [9] (включающей область воображаемого географического пространства, «ментальных карт»). Фронтир следует рассматривать как фазовое (смысловое, признаковое) пространство, как ментально-географический образ. Действительно, способом данности фронтира является соответствующий образ территории, в свою очередь являющийся продуктом некоторого географического ви́дения («географического воображения»). Фронтир как образ территории – это артефакт, непреднамеренно выдающий «предрасположения и предрассудки, страхи и надежды» (М. Бассин) той социальной общности, в которой этот образ был создан; это категория неявного (фонового, эксплицитного) знания. Фронтир – это квазиграница, экстерриториальное пространственно-символическое явление, феномен ментальности (но ментальности территориально-определённой), феномен идентичности (и в этом ракурсе существенны его иррациональные компоненты), феномен культурного ландшафта (ландшафтно детерминированный стереотип поведения), анализировать который следует с привлечением соответствующей методологии.

Географическая экспликация понятия фронтир не может обойтись без его «территориализации», и тогда встаёт вопрос: фронтир – это собственно граница (линия, разделяющая территории) – или некая территория со специфическими характеристиками? И каковы критерии идентификации территории в качестве фронтирной?.. Неизбежность этих вопросов предопределена позицией автора концепции Ф.Дж. Тёрнера, который пренебрёг точным определением своего центрального понятия. В его работах встречаются неоднозначные контекстуальные определения: фронтир – это и «ближний к нам край свободных земель», «внешний рубеж расширяющегося общества» (что собственно и есть «изменяющаяся граница») [5, с. 45], но и «вся полоса фронтира, включая территории индейцев и внешние границы населённых районов», «полоса наиболее быстрой и эффективной колонизации» [5, с. 14–15]. Учёный отметил, что с военной границей фронтир не всегда совпадает, и обратился к общеязыковому значению слова, упоминая, что «в американском мышлении… термин "фронтир" приобрёл значение крайней черты заселённой территории, а не политического рубежа, как в Европе» [5, с. 45] (французская этимология английского frontier прямо адресует к значению «граница между двумя странами» [10, с. 110]). В работе Дж. Розенау «Вдоль фронтира между внутренним и внешним» фронтир означает границу-пространство, обладающую качествами подвижности, неопределённости, проницаемости.

В современных исследованиях границ и трансграничности феномен границы рассматривается культурантропологически как экзистенциальная встреча, «превращающая чужую для тебя враждебную черту на карте в пространство, которое не просто пересекаешь, а невольно впускаешь в свой внутренний мир» [11] (подчёркнуто нами. – И.Б.). Так пространство границы становится фактом личной биографии и как бы утрачивает географические параметры, становясь в лучшем случае предметом ментального картогафирования. Актуальные социальные исследования границы нередко сфокусированы на приграничье, которое рассматривается не как отдельные территории по обе стороны от условной черты, но как единое социальное пространство, центр сотрудничества, где жизненные правила и социальные практики людей пересекаются.

Пространственная структура фронтира сложна, в ней выделяются и подвижная военная «линия наступления», и «военный кордон», и зоны относительного спокойствия, и «буферные зоны» (характерно отсутствие иллюстраций конкретно-исторического «наполнения» этих компонентов фронтира). Интуитивно ощущаемая историками сложность пространственной структуры понятия, несводимости его к буквальной границе-линии – и в то же время желание «привязать» фронтир к чему-то осязаемому, пусть к тем же (хотя и исторически подвижным) государственным границам – ставит учёных перед необходимостью изобретать специальные «подвиды» фронтира. Так, тонкое наблюдение Д.Я. Резуна над графикой «Чертёжной книги», заметившего, что ряд уездов у С.У. Ремезова «показан как местности, находящиеся в зоне военных действий», побуждает его ввести термин рубеж-фронтир.

В современных исследованиях всё чаще акцентируется историко-антропологический аспект фронтира, что побуждает авторов определять его как буферную или контактную зону. В археологических и этнологических исследованиях данное понятие идентифицирует территории, периферийные по отношению к типологически более «чистым» культурам, в связи с чем последние традиционно обозначаются как переходные/контактные зоны или маргинальные территории (соответственно и археологические памятники этих территорий называются маргинальными). В таких полиэтничных районах, на периферии более выраженных культурных ареалов, происходили интенсивные миграции и взаимодействия (что сегодня нередко затрудняет их соотнесение с археологическими пространственными и временными таксономиями).

Выражение контактная зона постепенно утверждается и в современном фронтирном дискурсе, впрочем, без отсылки к археологическому значению этого понятия. Действительно, это очень удобный инструмент описания неустойчивых социокультурных феноменов. О «буферности» фронтирных территорий пишут Д.Я. Резун и М.В. Шиловский. В логике цивилизационного контакта мыслит колонизацию Зауралья и Сибири Т.С. Мамсик, определяющая её как «процесс непосредственных этно- и социокультурных взаимодействий двух величайших очагов русской цивилизации – Среднерусского и Азиатско-Сибирского» [12, с. 38]. О кавказском фронтире как контактной зоне различных групп говорит исследователь «неоказачества» С.М. Маркедонов. В аналогичном режиме мыслят фронтир С.Н. и О.С. Якушенковы, именующие его «зоной интенсивных культурных контактов», более того – они полагают, что «изучение фронтира помогает осознать проблему контактных зон в полной мере» [10, с. 109, 111].

Итак, фронтир не есть синоним границы линейной. Во всяком случае, как отмечают исследователи, фронтир не разделяет суверенные государства с фиксированной территорией. Собственно, ещё Ф.Дж. Тёрнер считал фронтир «мигрирующей географической зоной», в которой цивилизация входит в дикость, и «дикость захватывает колониста». Фронтир – вообще не «чисто географический» феномен, и именно поэтому при его анализе эвристичным оказывается обращение к категории культурный ландшафт. Для последней конститутивными являются социокультурные и символические компоненты понятия фронтир. Этой точки зрения фактически придерживаются В.В. Согрин и Л.М. Троицкая, различая «географический» и «цивилизационный» модусы фронтира, причём последний трактуется ими как «социокультурный архетип в американской национальной ментальности» [5, с. 8]. Фронтир следует рассматривать как ментально-географический образ, как смыслообразующий компонент фазового пространства (культурного ландшафта). Фронтир – не территориальный, а ландшафтный (в теоретико-географическом смысле) феномен; процесс и результат социального конструирования реальности, компонент территориальной идентичности, в связи с чем его представленность имеет отношение преимущественно к сфере культурно-символической, хотя зачастую и воплощается в зримых чертах ландшафта.

Литература:

1.      Чиндина Л.А. Юго-восточный фронтир в кулайско-рёлкинское время // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. – Том II. – М.: Изд-во Ин-та археологии РАН, 2008. – С. 182–186.

2.      Щитова О.Г. Тюркизмы русских среднеобских говоров в аспекте проблемы сибирского фронтира // Вестник ТГПУ. – 2011. – Вып. 3 (105). – С. 20–26.

3.      Родоман Б.Б. География, районирование, картоиды: сборник трудов. – Смоленск: Ойкумена, 2007. – 368 с.

4.      Корневец В.С. Классификация приграничных регионов России // Региональные исследования. – 2010. – № 4 (30). – С. 48–53.

5.      Тёрнер Ф. Фронтир в американской истории. – М.: Весь мир, 2009. – 304 с.

6.      Агеев А.Д. Сибирь и американский Запад: Движение фронтиров / под общ. ред. Г.Н. Новикова; науч. ред. В.В. Яровой. – URL: http://window.edu.ru/window_catalog/files/r46992/mion-ino-center15.pdf.

7.      Список населённых мест по сведениям 1859 года. LX. Томская губерния / сост. В.Зверинский; Центральный статистический комитет МВД. – СПб., 1868. – 150 с.

8.      Россия: энциклопедический словарь. – СПб., 1898.

9.      Сень Д.В. Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа во второй половине XVII–XVIII вв.: от противостояния с Москвой к развитию практик отношений с мусульманскими государствами Причерноморья. Некоторые итоги и перспективы темы. – URL: http://www.cossackdom.com/articles/s/sen_kazdonSZK.htm.

10.    Якушенков С.Н. Американский фронтир и российские аналогии в Поволжье и на Нижней Волге / С.Н. Якушенков, О.С. Якушенкова // Каспийский регион: политика, экономика, культура. – 2010. – № 1 (22). – С. 109–114.

11.    Рожанский М. Граница: линия и пространство. «На расстоянии двух–трёх выстрелов». – URL: http://www.indepsocres.spb.ru/rozhan_r.htm.

12.    Мамсик Т.С. Поволжье и Приобье: очаги раннего культурного взаимодействия. XVI – середина XIX в. – В кн.: Сибирский плавильный котёл: социально-демографические процессы в Северной Азии XVI – начала ХХ века. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2004. – С. 38–61.

Назад

Последние статьи

Варламов А.Н. д.ф.н. ИГИиПМНС СО РАН Ранние этапы этногенеза эвенков (тунгусов)

Захарова Н.Е. ИГИиПМНС СО РАН Анализ образов языкового сознания индивидов, существующих в полилингвокультурной среде обитания (на материале основных терминов родства)

Дмитриева Л.В. к.куль.н. РГПУ им. А.И. Герцена, Санкт-Петербург Региональное и этническое самосознание в эпическом наследии сибирских народов (на примере бурятского эпоса «Аламжи Мэргэн» и якутского «Могучий Эр Соготох»)

Содержание последнего номера

Редколлегия

Главный редактор:
Варламова Г.И.
Зам. главного редактора:
Захарова А.Е.
Редационный совет:
Андреева Т.Е.
Курилов Г.Н.
Прокопьева П.Е.
Курилова С.Н.
Варламов А.Н.