В начале нашей эры на обширной территории в бассейне Среднего и Нижнего Амура, в бассейне р. Зеи, в Приморье расселяются племена мохэ, которые стояли на высокой ступени общественного развития.

Мохэсцы - «воины амурских прерий» - играли важную роль в истории племен и народов Восточной и Центральной Азии. Несомненны их тесные связи с тюрками, шивэйцами и другими племенами [4, с.197].

Но основная роль мохэсцев в истории племен и народов Дальнего Востока не только в том, что они положили начало государственности, а главное - мохэсские племена, по гипотезе Е. И. Деревянко, были той основой, тем ядром, на базе которого в дальнейшем происходит становление целой группы этнически родственных народов. Е. И. Деревянко утверждает, что чрезвычайно важна роль мохэсцев в этногенезе тунгусо-маньчжурских народов [4, с.198].

Следует отметить, что этногенез тунгусо-маньчжурских народов, в том числе эвенов и эвенков, является одной из сложнейших проблем этнографии, археологии, истории и лингвистики. Происхождению тунгусов (эвенов и эвенков) посвящена значительная часть литературы. Мы не будем рассматривать всех существующих в научной литературе теорий и концепций этой проблемы, так как в должной мере они критически рассмотрены многими специалистами. Отметим только гипотезу А.П.Окладникова, согласно которой первоначальное формирование их было связано с древним неолитическим населением Прибайкалья, откуда расселялись все тунгусоязычные племена по Сибири и далее – к Дальнему Востоку и Северу [8, с.34-35]. В дальнейшем Окладников отодвинул область возникновения тунгусов на верховья Амура. Он также отметил движение этих племен с севера на юг – в долину Среднего Амура и Маньчжурии, где они начали заниматься земледелием и скотоводством. Здесь у них сложились классовые общества и образовались государства - Бохайское, затем Чжурчженское(«Золотая империя»), от IX и до второй половины XIII в. в районах Приамурья, Приморья, Маньчжурии и Северного Китая [3, с.34-35].

Итак, остановимся на краткой характеристике погребального обряда мохэсцев и эвенов.

Древние племена Приамурья хоронили своих сороди­чей тремя способами: 1) погребение в земле сразу после смерти (первичное - 15 - 20%); 2) погребение на помо­стах, укрепленных в лесу, а затем перезахоронение в зем­ле (вторичное – 79 - 80%); 3) кремация (4 - 5%). Как видим, преобладали захоронения вторичные. Этот способ погребения самый древний. У мохэ он существовал дол­гое время наряду с двумя другими способами, сохранился он как пережиточный и у современных тунгусов Даль­него Востока [5, с. 216-217]. Как известно, до середины XIX века эвены и эвенки людей хоронили преимущественно на деревьях [7, с.146].

Необычный обряд повторного захоронения был распространен у различных народов Сибири до недавнего времени. С.К.Патканов пишет: «Передают, что в прежнее время орочи вешали своих покойников на деревья, оставляя их на съедение зверям и птицам, теперь же они по большей части зарывают их в землю, опустив в ямы, где положены три доски в форме гроба» [4, с. 171]. Вторичные погребения, так широко распространенные у народов Дальнего Востока, единичны и необычны для Сибири [5, с.217].

В исторических преданиях эвенов сообщается, как выше было указано, что в далеком прошлом у них существовало два способа погребения покойников – воздушный и наземный [9, с. 189]. Эвены хоронили детей и взрослых на помостах, поставленных на сваях или на деревьях. Как пишет в своей работе Алексеев А.А., такие воздушные погребения и по сей день можно увидеть в местностях Авлондьа, Ээтиркит, Дайик (у ламунхинских эвенов), у тюгясиров – в бассейне реки Хобоол, Лабыктандьа, у озер Кимпииччэ, Мэрээти. Эвенские погребальные обряды, судя по этим захоронениям, были довольно сложными. Возможно, они сохранились со времени существования у эвенов древнейшего погребального культа [1, с. 19].

По материалам И.Г.Гмелина известно, что илимские тунгусы знатных и уважаемых покойникв клали на высокий деревянный помост, а сверху плотно закрывали его деревьями и кустами, чтобы труб не стал добычей птиц. Рядом с покойником клали его личные вещи – лук, стрелы и котел. Такие захоронения тунгусы старались устраивать в глухих местах [10, с.63].

 Как сообщает Рычков К.М. по преданиям, «…во времена «предводителей родов», тунгусы покойников подвешивали к деревьям, затем стали хоронить на помостах или лабазах, утвержденных на двух или четырех столбах, на безлесной же местности, в тундрах, трупы обычно клали в долбленые лодочки и зарывали их мохом». Лабазы у тунгусов сохранились до настоящего времени, пишет Рычков К.М., и ничем не отличаются от якутских арангасов. Автор имел случай видеть старинный тунгусский лабаз одной шаманки, находящийся на правом берегу р. Хетты (притока Хатанги). «Помост этот сделан на двух столбах высотою в сажень, на котором стояла выдолбленная колода. Труп головой лежал на север, и завернут был, по видимому, в ровдугу, но последняя от времени истлела. У южного столба в ногах висел большой медных котел, проткнутый в днище. В колоде находились предметы женских рукоделий. Кругом помоста валялись скребки для выделки и обработки шкур». Рычков К.М. указывает, что по преданию эти похороны происходили около 180 лет тому назад [9, с. 99].

А. Ф. Анисимов пишет, что «эвенки клали покойника на могильный помост в укромном уголке тайги и, провожая его в дальний путь, снабжали всем необходимым для продолжения бытия в потусторон­нем мире. Могильный помост осмысливался при этом как плот или лодка покойного. На нем, полагали эвенки, умерший поплывет по мифической родовой реке, направ­ляясь к родовому поселению мертвецов-сородичей. Одна­ко отправиться туда можно было не сразу. Пока тело не разложилось и костяк не очистился, телесная душа, бэен, по мнению эвенков, должна находиться при умер­шем. Только спустя известное время, когда бэен, посте­пенно отделяясь, совсем покинет костяк, считалось воз­можным устроить анан — шаманский обряд проводов телесной души умершего в мир мертвых» [2, с.58].

Мохэсцы также преклонялись перед душой умершего. Чтобы душа умершего не чинила им зла, перед покойником ставили угощение и приносили жертву [4, с.171].

У мохэских племен в отличие от многих древних народов Востока не существовало культа предков, что подтверждается прежде всего зимними захоронениями, когда трупы сородичей использовались как приманка для соболей. Зимой и осенью, когда рытье могильных ям было затруднено, для умершего сооружали на деревьях специальный помост и клали на него покойного, а вокруг ставили ловушки для соболей. После того как помосты сгнивали и падали, кости собирали и хоронили в земле. Но в то же время, как выше было отмечено, мохэсцы преклонялись перед душой умершего [4, с.171].

По этому вопросу мы находим интересные факты в работе К.М. Рычкова на счет тунгусов (эвенов и эвенков). «У тунгусов не выработался культ предков чистого типа, но есть страх перед покойниками, при наличности которого и других факторов, как основных причин, у них образовался черный культ предков и не имеется почитания их в ином смысле. Только одни шаманы и их потомки  ищут помощи у своих предков и почитают их. Старость у тунгусов, сама по себе, не пользуется уважением: старики ведут самое жалкое существование. Поэтому у тунгусов, столь пренебрежительно относящихся к старикам, не мог выработаться культ предков чистого типа, какой существует, например, у китайцев, и если можно говорить о культе предков у тунгусов, то только о черном культе, который вполне соответствует их религиозным воззрениям. В основании этого культа лежит не почитание предков, которые являлись бы покровителями, хранителями и заступниками живущих, а страх перед ними, как существами, причиняющими исключительно одни несчастия и беды. Но шаманы, как было выше упомянуто, имеют в лице своих родственников-предков заступников и помощников, которые носят у них общее название «ханакар» или «шемыкор» (теневые) и с которыми шаманы успешно вступают в борьбу с прочими враждебными для них духами. Подобных покровителей имеют и прямые потомки шаманов. Таким образом, между шаманством и культом предков, имеется тесная связь. Тунгусы всецело были поглощены борьбою с бедами и несчастиями, причиняемыми их предками, от которых они всегда и всюду ждали только зла. В их жизни преобладал страх перед кознями мертвецов, поэтому культ предков у них принял своеобразный характер, которому вполне соответствует шаманство и его жрецы; последние, чтобы успешно вступать в борьбу с враждебными для них духами-предками, стали искать покровительства и помощи у своих умерших родственников [9, с.102-103].

У всех народов амурского бассейна был культ умер­шего. Вера в бессмертие души привела к представлению о загробной жизни и культу мертвых. Одним из глав­ных его правил было то, что каждая семья может почи­тать только тех мертвых, которые принадлежат к ним по крови [5, с.228].

Как и у других народов  Северо-Востока Азии, у эвенов существует представление о реинкарнации – бессмертии человеческой души и ее возвращении после смерти человека в мир живущих в новой ипостаси  - в виде новорожденного младенца, причем  таким образом к живущим людям возвращаются непременно их умершие родственники. Как полагают, мать или кто-либо из родственников могут увидеть во сне, кто именно из умерших сородичей возвращается  в виде новорожденного [6, с.113].

   Самым распространенным по­гребением в мохэской культуре было захоронение в ямах без гробов. Принадлежали они, как правило, вторичным погребениям. Около трети погребений от общего числа раскопанных имели деревянную обкладку прямоугольной формы высотой 20 - 30 см. Плашки были неширокие 10 - 15 см, поставлены на ребро, соединены между собой гвоздями, угольниками и скобами из железа [5, с.217].

Видимо, такое деление погребальных сооружений не случайно. Можно предположить, что в древнем мохэском обществе существовали три социальные группы населения.

Представителей первой из них хоронили в ямах без обкладок. Это  рядовые   погребения. Для   второй   группы (возможно, это богатые воины) характерны захоронения с  деревянной  обкладкой. Третья  группа -  военачальни­ки - погребались  в   ямах   со   срубом  или   с  обкладкой, с перекрытием и более разнообразным инвентарем [5, с.218].

Возможно, что в ямах без перекрытий погребенного покрывали тканью или кожей, однако проследить это не удалось из-за полного истлевания ткани и кожи, за исключением частичной сохранности последней под бронзовыми и железными бляшками и пряжками. Наличие в могилах больших фрагментов бересты, часто обгоревшей, свидетельствует о том, что это, возможно, сохранились остатки берестяного покрытия. Тем более, что берестяное покрытие характерно для погребений у некоторых сибирских народов [4, с.173]. В своей работе В.А. Туголуков отмечает, что у тунгусов-оленеводов применялось как заворачивание (зашивание) тела в кожу или бересту, так и положение тела в гроб, которым служила выдолбленная колода. Тело без гроба прикрывалось ветвями либо над ним водружали шалаш или «балаган» [11, с.175].

Несмотря на то, что могильные сооружения мохэских племен у различного вида погребений были одинаковыми, по характеру положения погребенного в могиле они существенно отличались [4, с.175]. Единственным, но весьма интересным было погребение в берестяном мешке. Это было сидячее погребение. Можно предположить, что это необычное за­хоронение - редкость, и   сопряжено  оно с необычной смертью. Эвенки так хоронили самоубийц, нганасаны - подростков (в сидячем положении в снегу), мать близ­нецов сажали в срубе, сидячие погребения  открыты в Монголии А.П. Окладниковым, В.В. Волковым, А.П. Деревянко, Д. Доржем [5, с.220].

Важнейшей деталью обряда захоронений был инвентарь погребений.

Амурские племена, как и многие другие народы зем­ного шара, верили, что в загробной жизни человеку по­надобятся те же вещи, какие сопровождали его в земной жизни. Поэтому с погребенным клали все необходимое [5, с.222].

 Состав сопровождавшего умершего инвентаря свидетельствует о том, что покойника клали в могилу в одежде и помещали вместе с ним часть вещей, принадлежавших ему при жизни. Сохранились различные бляшки и пряжки от поясов, бусы, серьги, бронзовые и железные браслеты и колокольчики, нашивки на одежду. В одном из погребений сохранились остатки меховой обуви. Видимо, это была обувь в виде унтов, украшенная поясками из бронзовых бусин. В мужских погребениях найдены железные мечи, сабли, кресала, наконечники копий и стрел. Чем богаче был человек при жизни, тем больше вещей клали с ним в могилу. Вождей, военачальников хоронили пышно [4, с.175].

У эвенов сопроводительный инвентарь также имел основную роль. Сопроводительный инвентарь зависел от пола умершего: мужчину тунгусы хоронили вместе с его личными охотничьими принадлежностями, женщину – с предметами рукоделия и украшениями. С шаманом клали его шаманское одеяние, бубен и другие атрибуты шаманского ритуала [11, с.175].

Интересен обряд, который совершали мохэсцы, опуская вещи в могилу. Почти все они намеренно повреждены. Так, у сосудов пробито дно, а мечи, сабли, ножи сломаны пополам, у наконечников копий и стрел обломаны перо и острие, иногда они изогнуты. Мохэсцы были анимистами и, отправляя сломанные вещи с покойником, тем самым лишали их души [4, с.176].

Порча сопроводительного инвентаря (всего или части) совершалась тунгусами (эвены и эвенки) повсеместно и объясняется по-разному. В.А. Туголуков пишет: «…по нашему убеждению, в основе обычая портить сопроводительный инвентарь находится концепция: вид или качество предметов должны соответствовать качеству человека, которому они принадлежат. Человек умер – он стал «другим», соответственно и принадлежащие ему предметы должны быть «другими» [11, с.175-176]. По этому вопросу А.А. Алексеев также утверждает, что эвены все предметы сопроводительного инвентаря предварительно ломали. «Считалось, что в «мире мертвых» - буни – все должно быть наоборот, чем в среднем мире. И эти вещи должны послужить ему после смерти, когда душа умершего улетает в потусторонний мир» [1, с.22]. Обычай портить вещи, оставляемые на могиле, существовал у хантайских эвенков, якутов Вилюйского округа, нанайцев, орочей, нивхов [4, с.176].

Таким образом, анализ погребального инвентаря свидетельствует о том, что в могилу клали не случайные вещи. Люди верили в загробную жизнь и думали, что все необходимые личные вещи пригодятся умершему в другом мире. «Вера в то, что душа после смерти продолжает за гробом более или менее самостоятельное существование, может считаться повсеместным явлением, твердо установленным этнографической наукой», - писал П.П. Шимкевич. Обряд захоронения с вещами раскрывает перед нами религиозные представления мохэсцев: веру в загробную жизнь как продолжение земной [4, с.176].

Рядом с местом погребения коренные народы Амура приносили в жертву животных.

Как известно, характерной чертой похоронного обряда тунгусов (эвенов и эвенков) является наличие сопроводительной жертвы в виде оленя или лошади, принадлежавших покойному. Обычай удушения оленей у ламутов является, по мнению В.А. Туголукова, наиболее древним способом умерщвления жертвенных животных у тунгусов при похоронном обряде (в данном случае лучше сохраняется внешний вид животного, сопровождающего человека на том свете) [11, с.176].

 Мохэсцы считали, что душа жертвен­ного животного будет помогать хозяину на земле мертвых, в частности, олень или лошадь должны перевезти умер­шего в потусторонний мир. Жертвенных животных клали в могилы в качестве «пищи» для умерших. Иногда мясо животных полностью или частично съедали во время тризны, а кости и остав­шееся мясо сжигали или закапывали [5, с.225]. У эвенов подобное мировоззрение.

Вторичные погребения были более распростра­нены, чем первичные, а кремации мохэсцы подвергали покойника очень редко. Видимо, люди, погребенные последним спо­собом, составляли особую группу, этническую или соци­альную. Все три способа захоронений существовали одно­временно. Вполне вероятно, что обряд кремации - это тюркский компонент в культуре мохэ, так как он был широко распространен с древнейших времен в среде тюркских народов. Позднее он бытовал у чжурчжэней, у народов Северо-Восточной Азии: коряков, нив­хов, ульчей нивхского происхождения, туруханских эвенков, причем у нивхов сжигали только тех, кто от­личался «безукоризненной жизнью» [5, с.221].

Сообщение Адама Бранда о сжигании конными тунгусами стариков, а также сообщение Кларка о сжигании вилюйскими тунгусами-оленеводами некрещеных покойников могут служить указанием на то, что трупосожжение было в древности более широко распространено. В.А. Туголуков пишет: «Однако мы не можем сказать, что оно являлось универсальным обрядом захоронения у древних тунгусов [11, с.175].

Сожжение покойника или жертвенного животного, по мнению мохэсцев-анимистов, не влекло за собой уничтожения их души. Анимисты считали также, что души любых пред­метов во время сожжения освобождаются и поступают в распоряжение духов [5, с.221]. Как известно, тунгусы (эвены и эвенки) анимисты по мировоззрению. «Для тунгусов не существует мертвой природы, все живет, вся природа одарена жизнью и смыслом, все дышит» [9, с.78].

У мохэских племен представителей разных родовых и племенных групп населения не погребали на одном кладбище [5, с.224]. У эвенов также существовал такой обычай. По этому поводу У.Г.Попова указывает, что на таежном кладбище у эвенов, как правило, принято было хоронить «родных», т.е. происходивших из одного экзогамного рода. Покойники другого происхождения хоронились отдельно [8, с.199].

Таким образом, немало общего в погребальном обряде у мохэ и тунгусов (эвенов и эвенков).

Сопровождающий погребения инвентарь дает основание говорить о существовании у мохэсцев заметной имущественной дифференциации, о том, что мохэ верили в загробную жизнь [4, с.180]. Такое можно сказать и о тунгусах (эвенах и эвенках). Представление о душе у мохэсцев и эвенов стояло в центре религиозных представлений. Главной целью погребальных обрядов был не сам факт захоронения тела, а помещение души человека в надлежащее место. Материалы погребений убеждают в том, что по представлениям мохэсцев и эвенов, душа человека после смерти продолжает существование в ином мире, для чего и требовался определенный набор посуды, одежды, орудий труда и т.д.

Не менее интересен у мохэсцев и эвенах обычай портить вещи, прежде чем положить их в могилу или оставить на могиле. Он существовал у мохэсцев, чжурчженей, нанайцев, ульчей.

Таким образом, можно с уверенностью сказать, что в первых веках нашей эры на юге Дальнего Востока существует большая этническая группа мохэских племен, которая стала основой дальнейшего формирования тунгусо-маньчжурских народов бассейна Амура.

Имея в виду преемственность культур мохэ, бохайцев, чжурчженей, можно отметить, что все эти племена тунгусские и являются предками современных нанайцев и других тунгусо-маньчжурских народов. Это находит свое подтверждение и в археологических материалах [4, с.196].

На материалах памятников прослеживается тесная этногенетическая связь между чжурчженями и мохэсцами. У тех и других бытовали одни и те же украшения одежды и пояса. Почти все типы мохэсских наконечников стрел и копий встречаются и у чжурчженей. Аналогичны у них и орнаменты на различного рода украшениях и подвесках. Мохэсцы и чжурчжени занимались одинаковым по типу хозяйством, много общего у них и в духовной культуре.

Судя по письменным источникам, они говорили на одном и том же языке. В письменных источниках сообщается о том, что мохэсцы – предки тунгусо-маньчжуров. Н.В. Кюнер, А.П. Окладников и другие исследователи также неоднократно проводили параллели между мохэсцами и тунгусо-маньчжурами. Материалы могильников дали дополнительные для этого доказательства. Во-первых, идентичность антропологического типа (сообщение В.П. Алексеева, который провел первичное обследование черепов из Троицкого могильника). Во-вторых, существование многих аналогичных обрядов, включая и погребальные [4, с.198].

Список использованной литературы:

1. Алексеев А.А. Забытый мир предков: Очерки традиционного мировоззрения эвенов Северо-Западного Верхоянья. - Якутск: Изд-во «Ситим»,1993. – 95с.

2. Анисимов А.Ф. Религия эвенков в историко-генетическом изучении  и проблемы происхождения первобытных верований. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1958.

3. Гоголев А.И. Этническая история народов Якутии (до начала XXв.): Монография. – Якутск: Изд-во ЯГУ, 2004. – 104с.

4. Деревянко Е.И. Мохэские памятники Среднего Амура. -  Новосибирск: Изд-во «Наука», 1975. - 251с.

5. Деревянко Е.И. Племена Приамурья. I тысяч. нашей эры. (Очерки этнической истории и культуры). - Новосибирск: Изд-во «Наука», 1981.-334с.

6. История и культура эвенов: Историко-этнографические очерки. – СПб.: Изд-во «Наука», 1997. - 179с.

7. Николаев С.И. Эвены и эвенки Юго-восточной Якутии. – Якутск:  Изд-во «Якуткнигоиздат», 1964. – 204с.

8. Попова У.Г. Эвены Магаданской области. - Магадан: Изд-во «Наука», 1981. - 304с.

9. Рычков К.М. Енисейские тунгусы // Землеведение. Периодическое издание Географического отделения Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Книжка III-IV./ Под ред. Д.Н.Анучина, А.А.Крубера. – М. - Петроград: Государственное издательство,1922.

10. Титова З.Д. Материалы И.Г.Гмелина о тунгусах XVIII в. // Советская этнография. – М.: Наука, 1978. №1.-С.59-71.

11. Туголуков В.А. Эвенки и эвены. // Семейная обрядность народов Сибири. – М.: Изд-во «Наука», 1980. - С. 165-177.

Назад

Последние статьи

Шадрин В.И. ИГИиПМНС СО РАН Памятники самоописания юкагиров о событиях XVIII-XIX вв.

Баишева С.М. к.э.н. ИГИиПМНС СО РАН Социально-экономические аспекты промышленного освоения Южной Якутии: мнение аборигенного населения

Данилова Н.К. к.и.н., ИГИиПМНС СО РАН «Центр» и «граница» в геоэтнической панораме культурного ландшафта: мировоззренческий аспект (на материале якутской культуры)

Содержание последнего номера

Редколлегия

Главный редактор:
Варламова Г.И.
Зам. главного редактора:
Захарова А.Е.
Редационный совет:
Андреева Т.Е.
Курилов Г.Н.
Прокопьева П.Е.
Курилова С.Н.
Варламов А.Н.